Из всего многообразия неприятных способов пробудиться от
крепкого сна один из самых худших – быть разбуженным шумом
играющих в пятнашки дракона и единорога.
Я с трудом разлепил один глаз и смутно попытался
сфокусировать взгляд на помещении. Стул с шумом опрокинулся на
пол, убедив меня, что воспринимаемые моим мозгом нечеткие
образы, по крайней мере частично, связаны с исходящими от пола
и стен нерегулярными вибрациями. Иной, не обладающий моим
запасом знаний (приобретенных с немалым трудом и вынесенных с
немалыми муками), скорей всего возложил бы вину за этот адский
шум на землетрясение. Я – нет. Стоявшая за этим выводом логика
была простой. Землетрясения в этом краю – явления крайне
редкие. А играющие в пятнашки дракон и единорог – нет.
Начинался самый обыкновенный день… то есть, обыкновенный
для юного мага в учениках у демона.
Если б я мог хоть с какой-то степенью точности предсказать
будущее и таким образом предугадать грядущие события, то,
вероятно, остался бы в постели. Я хочу сказать, умение драться
никогда не относилось к числу моих сильных сторон, а мысль
схватиться с целой армией… но я забегаю вперед.
Разбудивший меня стук сотрясал здание и сопровождался
грохотом множества рассыпавшихся по полу грязных тарелок.
Второй стук получился еще более внушительным.
Я обдумывал, не сделать ли кое-что. Обдумывал, не
вернуться ли ко сну. А затем вспомнил, в каком состоянии мой
наставник отправился спать прошлой ночью.
Это живо разбудило меня. Сварливей демона с Извра только
демон с Извра, страдающий от похмелья.
Я молниеносно вскочил на ноги и направился к двери. (Мое
проворство было вызвано скорее страхом, чем каким-то врожденным
талантом.) Рванув на сеоя дверь, я высунул голову наружу и
обозрел местность. Окружение трактира казалось вполне
нормальным. Сорняки совершенно отбились от рук, вымахан местами
выше чем по грудь. Как-нибудь придется что-то предпринять
против них, но мой наставник, кажется, не возражал против их
буйного роста, а если я заведу об этом речь, то и буду логичным
кандидатом в косцы, я снова решил помалкивать на эту тему.
Вместо этого я изучил разные примятые участки и недавно
проторенные в этих зарослях тропы, пытаясь определить
местонахождение или, по крайней мере, направление движения
предмета моих поисков. Я уж почти убедил себя, что наступившая
тишина будет по крайней мере полупостоянной и можно спокойно
возвращаться ко сну, когда земля снова задрожала. Я вздохнул,
нетвердо-вытянулся во весь свой какой ни на есть рост и
приготовился встретить натиск.
Первым в поле зрения появился единорог, здоровенные комья
земли так и летели у него из-под копыт, когда он вынырнул из-за
угла трактира справа от меня.
– Лютик! – прикрикнул я самым властным своим тоном.
Долю секунды спустя мне пришлось прыгнуть в убежище
дверного проема, чтоб не быть растоптанным мчащимся зверем.
Хотя я слегка обиделся на такое непослушание, но по-настоящему
я его не винил. За ним гнался дракон, а драконы не славятся
проворством, когда дело доходит до быстрых остановок.
Словно откликаясь на мои мысли, в поле зрения ворвался
дракон. Или, если точнее, не ворвался, а врезался, сотрясши
трактир, когда отскочил от угла. Как я сказал, драконы не
славятся проворством.
– Глип! – крикнул я. – Немедленно прекрати это!
Он ответил на это, любовно махнув по мне хвостом, когда
проскакивал мимо. К счастью для меня, этот жест совсем не попал
в цель, ударив вместо этого по трактиру с еще одним бьющим по
ушам стуком.
Вот и вся польза от самого властного моего тона. Если двое
наших верных питомцев будут хоть чуточку послушней, то мне
повезет, и я останусь в живых. И все же мне требовалось их
остановить. Кто б там ни сочинил бессмертную цитату, советующую
не будить спящего дракона, ему явно никогда не приходилось
возиться со спящим драконом.
Несколько мгновений я изучал гоняющихся друг за другом
среди сорняков двух зверей, а затем решил уладить дело легким
способом. Закрыв глаза, я представил себе их обоих, дракона и
единорога. Затем я наложил образ дракона на изображение
единорога, придал ему несколькими мазками мысленной кисти
побольше полноты, а затем открыл глаза.
Для моих глаз сцена выглядела той же самой, дракон и
единорог друг против друга на поле сорняков. Но, конечно же, я
навел чары и поэтому, естественно, не подвергся их воздействию.
Истинное их воздействие можно было прочесть по реакции Глипа.
Он чуть склонил голову на бок и поглядел на Лютика сперва
под одним углом зрения, затем под другим, до предела вытягивая
свою длинную гибкую шею. А затем повернул голову, пока совсем
не оглянулся, и повторил процесс, осматривая окружающие
сорняки. А потом снова посмотрел на Лютика.
Для его глаз игравший с ним приятель внезапно исчез,
сменившись другим драконом. Все это сильно сбивало с толку, и
он хотел вернуть себе товарища по играм.
Должен заступиться за своего зверька – когда я говорю об
отсутствии у него проворства как физического, так и
умственного, я вовсе не подразумеваю, что он неуклюж или глуп.
Он просто молод, и это также объясняет его всего лишь
десятифутовую длину и полусформировавшиеся крылья. Я вполне
уверен, что когда он достигнет зрелости – лет этак через
четыреста-пятьсот – то будет очень ловким и мудрым, а это уже
больше, чем я могу сказать о себе. В том маловероятном случае,
если я проживу так долго, то буду всего-навсего старым.
– Глип?
Дракон теперь смотрел на меня. Дойдя до предела своих
ограниченных умственных способностей, он обратился ко мне,
прося исправить положение или, по крайней мере, дать
объяснение. Так как именно я и создал положение, вызвавшее у
него расстройство, то я почувствовал себя ужасно виноватым
перед ним. И с миг колебался на грани возвращения Лютику
нормального облика.
– Если ты совершенно уверен, что шумишь достаточно
громко…
Я вздрогнул, услышав прогремевший у меня за самой спиной
глухой, язвительный голос. Все мои усилия оказались тщетными.
Ааз проснулся.
Я принял самый лучший свой пристыженный вид и повернулся
лицом к нему. Незачем говорить, выглядел он ужасно.
Если вы, возможно, думаете, что покрытый зеленой чешуей
демон и так выглядит ужасно, то вы никогда не встречали этого
демона страдающим от похмелья. Нормальные золотые крапинки в
его желтых глазах сделались теперь медными и подчеркивались
сеткой пульсирующих оранжевых вен. Губы его растянулись в
болезненной гримасе, выставив напоказ даже больше зубов, чем
при его пугающей успокоительной улыбке. Стоя там, в дверях,
уперши в бока сжатые кулаки, он представлял собой картину,
достаточно страшную, чтоб вызвать обморок у пауко-медведя.
Но меня он не испугал. Я пробыл с Аазом уже больше года и
знал, что он лает страшнее, чем кусается. Впрочем, опять же, он
меня никогда не кусал.
– Вот это да, Ааз, – сказал я, выкапывая ямку носком
ботинка. – Ты всегда говорил, что если я не способен спать при
любом грохоте, то, значит, не очень-то и устал.
Он оставил мою шпильку без внимания, как столь часто
поступает, когда я ловлю его на собственных цитатах. Вместо
этого он прищурился, глядя через мое плечо на сцену за дверью.
– Малыш, – обратился он, – скажи мне, что ты тренируешься.
Скажи мне, что ты на самом деле не стибрил еще одного глупого
дракона, чтоб сделать нашу жизнь совсем несчастной.
– Я тренируюсь! – поспешил успокоить его я.
И чтоб доказать это, быстро вернул Лютику нормальную
внешность.
– Глип! – радостно воскликнул Глип, и они снова принялись
за свое.
– На самом-то деле, Ааз, – невинно сказал я, стремясь
отразить последующее язвительное замечание, – ну где бы я нашел
другого дракона в этом измерении?
– Если б его можно было найти здесь, на Пенте, ты б его
нашел, – прорычал он. – Насколько я понимаю, ты сумел без
большого труда найти этого в первый же раз, когда я оставил
тебя без присмотра. Ох уж мне эти ученики!
Он повернулся и убрался с солнечного света в тусклый
полумрак трактира.
– Если я правильно помню, – заметил я, следуя за ним, – то
это случилось на Базаре Девы. Я не могу добыть там другого
дракона, так как ты не учишь меня путешествовать по измерениям.
– Отцепись от меня, малыш! – простонал он. – Мы уже тысячу
раз говорили об этом. Путешествовать по измерениям опасно.
Посмотри на меня. Застрял, лишившись своих способностей, в
таком отсталом измерении, как Пент, где образ жизни -
варварский, а еда – отвратительная.
– Ты лишился своих способностей потому, что Гаркин
подбросил в свой котел спецэффектов тот порошок для розыгрышей
и погиб прежде, чем смог дать тебе противоядие, – указал я.
– Поосторожней в выражениях, когда говоришь о своем
прежнем учителе, – предупредил Ааз. – Верно, этот старый болван
иной раз чересчур увлекался розыгрышами. Но он был
мастером-магом… и моим другом. Не будь он им, я б не взвалил
себе на шею его языкастого ученика, – закончил он,
многозначительно поглядев на меня.
– Прости, Ааз, – извинился я. – Просто я…
– Слушай, малыш, – устало перебил он. – Будь при мне мои
способности – чего обо мне не скажешь – и будь ты готов
научиться прыгать по измерениям – чего не скажешь о тебе – мы
могли бы попробовать заняться этим. Тогда, если б ты ошибся в
расчетах и свалил нас не в то измерение, я смог бы вытащить нас
оттуда, прежде чем случится что-то плохое. А при теперешнем
положении дел пытаться научить тебя прыгать по измерениям будет
поопасней, чем играть в русскую рулетку.

Одно из немногих всеискупляющих качеств наставников, думаю я,
заключается в том, что их при случае можно одурачить. Это было верно,
когда мать учила меня читать, это было верно, когда отец пытался научить
меня быть фермером, и верно теперь, когда я обучаюсь магии.
– Ты не практиковался! – прервал мои размышления резкий упрек
Гаркина.
– А вот и нет! – возразил я. – Это просто трудное упражнение.
Словно в ответ левитируемое мною перо начало дрожать и колебаться в
воздухе.
– Ты не сосредотачиваешься! – обвинил он меня.
– Это все ветер, – не согласился я. Мне хотелось добавить: “От твоего
умного языка”, но я не посмел. Гаркин в самом начале наших уроков
продемонстрировал свое неумение ценить дерзких учеников.
– Ветер! – презрительно фыркнул он, передразнивая меня. – Вот так
надо, болван!
Мой мысленный контакт с предметом моей сосредоточенности прервался и
остановился, когда перо дернулось и взмыло к потолку. Оно дернулось и
остановилось, словно вонзившись во что-то, хотя все еще находилось в футе
от деревянных стропил, а потом стало медленно вращаться в горизонтальной
плоскости. Потом оно так же медленно стало вращаться вокруг своей оси, а
затем поменяло концы и начало скользить по невидимому кругу, словно
подхваченный смерчем лист.
Я рискнул взглянуть на Гаркина. Тот развалился в кресле, болтал
ногами, явно посвятив свое внимание пожиранию жареной ножки ящероптицы,
пойманной, могу добавить, мной. Ничего себе сосредоточенность!
Он вдруг поднял глаза и наши взгляды встретились. Отворачиваться было
слишком поздно и я поэтому просто поглядел на него в ответ.
– Проголодался? – его измазанная жиром борода с проседью сделалась
вдруг обрамленной волчьей усмешкой. – Тогда покажи мне, много ли ты
практиковался?
Мне потребовалось всего мгновение, чтобы понять, что он имел в виду,
а затем я с отчаяньем поднял глаза. Перо кувыркалось к полу едва на высоте
плеч от приземления. Заставив внезапное напряжение покинуть мое тело, я
мысленно протянул руку… мягко… образуя подушку… не сшибая его…
Перо остановилось в двух ладонях от пола. Я услышал тихий смешок
Гаркина, но не позволил этому нарушать мою сосредоточенность. Я три года
не давал перу коснуться пола, оно не коснется его и сейчас.
Я медленно поднял его, пока оно не воспарило на уровне глаз. Обернув
его своей мыслью, я стал вращать его вокруг своей оси, а затем заставил
поменять концы. Покуда я проделывал с ним эти упражнения, его движения не
были такими гладкими и уверенными, как тогда, когда этой задаче уделял
внимание Гаркин, но оно безошибочно двигалось по заданному ему пути.
Хотя я не практиковался с пером, я все-таки практиковался. Когда
Гаркина не бывало поблизости или он был занят своими собственными
исследованиями, я посвящал большую часть своего времени левитированию
металлических предметов, а если точнее, ключей. Каждому виду левитации
присущи свои собственные проблемы. С металлом трудно работать, это
материал инертный. Перо, бывшее когда-то частью живого существа,
откликалось легче… намного легче. Для поднятия металла требовалось
усилие, для маневрирования пером требовалась легкость. Я предпочитал
работать с металлом. Мне виделось более прямое применение этого умения в
избранной мной профессии.
– Достаточно хорошо, мальчуган! А теперь положи его обратно в книгу.
Я улыбнулся про себя. По этой части я напрактиковался не из-за ее
потенциального применения, а потому, что это меня забавляло.
Книга лежала в раскрытом виде в конце рабочего стола. Я опустил перо
по длинной ленивой спирали, давая ему слегка пройтись по страницам книги,
поднял вверх по крутой дуге, остановил и повел обратно. А когда оно во
второй раз приблизилось к книге, я освободил часть своего для броска к
книге. Когда перо чиркнуло по страницам, книга захлопнулась, словно
челюсти голодного хищника на метательном снаряде в пределах их
досягаемости.
– Хммм… – протянул Гаркин. – Чуточку напоказ, но эффектно.
– Всего лишь малость того, что я разработал, пока практиковался, -
небрежно бросил я, мысленно протянув руку к другой ножке ящероптицы.
Однако вместо того, чтобы грациозно проплыть к моей руке, она осталась на
деревянной тарелке, словно пустила туда корни.
– Не так быстро, мой маленький воришка. Значит, ты практиковался, да?
- он задумчиво огладил бороду, не выпуская из рук полуобгрызенную кость.
– Разумеется. Разве не заметно? – мне пришло в голову, что Гаркина не
так легко одурачить, как иногда кажется.
– В таком случае я хотел бы посмотреть, как ты зажжешь свечу. Если ты
практиковался так много, как утверждаешь, это должно быть легко.
– Я не возражаю против попытки, но, как вы сами говорили, одни уроки
даются легче, чем другие.
Хотя я напускал на себя уверенный вид, я все-таки пал духом, когда в
ответ на вызов Гаркина большая свеча поплыла к рабочему столу. За четыре
года обучения я еще не имел успеха в этом особом упражнении. Если Гаркин
не собирался подпускать меня к еде, пока я не преуспею, то, видимо, мне
долгое время придется ходить голодным.
– Послушай, э-э, Гаркин, мне пришло в голову, что я, вероятно, лучше
могу сосредоточиться на полный желудок.
– А мне пришло в голову, что ты меня обманываешь.
– Разве мне нельзя…
– Приступай, Скив.
Коль скоро он употребил мое надлежащее имя, его было уже не
поколебать. Уж это-то я за эти годы усвоил хорошо. Мальчуган, вор, идиот,
репоголовый – все эти имена хотя и унизительны, но пока он применял их, на
него еще можно было повлиять, но как только он употреблял мое надлежащее
имя, это становилось безнадежным. И впрямь огорчительное положение, когда
звук твоего собственного имени становится дурным предзнаменованием.
Ну, если нельзя никак уклониться, то мне просто придется посвятить
этому все силы. Для такого дела не может быть никаких полуусилий или
поддельной сосредоточенности. Мне придется использовать каждую унцию своих
сил и умения вызывания мощи.